Поставленная на мхатовской сцене, «Трехгрошовая опера» действительно стала оперой

Премьера «Трехгрошовой оперы», которой все предрекали провал, состоялась в Берлине 31 августа 1928 года и сразу покорила сердца зрителей настолько, что зонги из нее, созданные Брехтом и Вайлем, стали распевать на улицах.

Кирилл Серебренников, поставив этот спектакль на сцене МХТ, наполнил ее дыханием улицы, соединенным с музыкой Вайля, вошедшей в постановку в своем первозданном виде, включая все написанные как приложения зонги. На сцене МХТ «Трехгрошовая опера», в которой задействован Московский ансамбль современной музыки, стала действительно оперой с певцами и оркестром. И хотя исполняющий роль Мекки-Ножа Константин Хабенский довольствуется речитативом, Мария Зорина и Ксения Лаврова-Глинка, играющие Люси и Полли, рискуя собственными связками, исполняют сложные вокальные партии с блестящей кодой так, что срабатывает сигнализация. Даже лондонских проституток Серебренников заставил исполнять сложные многоголосные хоралы.

Заметим, что при этом режиссер делает немало остроумных выпадов в адрес традиций так называемого психологического театра. К примеру, Мекки-Нож, вытащив откуда-то из-за кулис кусок занавеса с изображенной на нем чайкой, отбрасывает его прочь. А Пичем в исполнении Сергея Сосновского с тоской говорит о необходимости создания новых форм в искусстве попрошайничества словами Кости Треплева и требует от своих помощников остроты наблюдения и такого вживания в образ, которое заставит раскошелиться обывателя. В момент начала третьего акта зрители с изумлением видят, что все проходы зрительского зала забиты нищими: тут и «афганцы», и беременные, и припадочные. А Тигр Браун, коррумпированный глава полиции, роль которого играет Алексей Кравченко, одет в современную милицейскую форму.

В сложном коктейле этой постановки смешалось и низкое, и высокое. Куплеты и хоралы, законы преступного мира и Библия, с которой не расстаются главари бандитов, настоящие чувства и стремление подавить их в себе. И все это разбавлено приемами шоу-бизнеса: в одной из сцен спектакля зрители даже получают возможность сфотографироваться с Хабенским, к которому в мгновение ока выстраивается целая очередь из восторженных барышень и дам бальзаковского возраста. Мекки-Нож в его исполнении — одинокий волк, не доверяющий никому, эстет с обостренным чувством красоты, постоянно брезгливо меняющий белоснежные перчатки. Он словно брезгует прикасаться к этому миру, но другого, увы, нет.

Слова Пичема «пусть так хотя бы в опере случится, что право перед милостью смирится», которые он произносит перед появлением на сцене королевского гонца, приносящего весть о помиловании Мекки, удивительно актуально звучат сегодня, после стольких скандальных судебных дел. Однако королевская милость предстает в виде сидящего с горящими глазами верхом на динозавре скелета, и Мекки-Нож, получивший прощение, уходит от нас по украденной ковровой дорожке куда-то ввысь, ближе к небу.